Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели
Назначен был счастливый срок.
И тайна брачныя постели
И сладостной любви венок
Его
восторгов ожидали.
Гимена хлопоты, печали,
Зевоты хладная чреда
Ему
не снились никогда.
Меж тем как мы, враги Гимена,
В домашней жизни зрим один
Ряд утомительных картин,
Роман во вкусе Лафонтена…
Мой бедный Ленский, сердцем он
Для оной жизни был рожден.
Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна
в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит,
Она
в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты,
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает и, себе присвоя
Чужой
восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя…
Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был
не Грандисон.
Ему
не собрать народных рукоплесканий, ему
не зреть признательных слез и единодушного
восторга взволнованных им душ; к нему
не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закружившеюся головою и геройским увлечением; ему
не позабыться
в сладком обаянье им же исторгнутых звуков; ему
не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол
в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта.
— Так, так, это так! —
в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно быть так, потому что он именно спрашивал меня, как только вошла к нам
в комнату Софья Семеновна, «тут ли вы?
Не видал ли я вас
в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал меня для этого к окну и там потихоньку спросил. Стало быть, ему непременно надо было, чтобы тут были вы! Это так, это все так!
Раскольников, говоря это, хоть и смотрел на Соню, но уж
не заботился более: поймет она или нет. Лихорадка вполне охватила его. Он был
в каком-то мрачном
восторге. (Действительно, он слишком долго ни с кем
не говорил!) Соня поняла, что этот мрачный катехизис [Катехизис — краткое изложение христианского вероучения
в виде вопросов и ответов.] стал его верой и законом.
Мало-помалу впечатление его изгладилось, и он опять с трепетом счастья смотрел на Ольгу наедине, слушал, с подавленными слезами
восторга, ее пение при всех и, приезжая домой, ложился, без ведома Ольги, на диван, но ложился
не спать,
не лежать мертвой колодой, а мечтать о ней, играть мысленно
в счастье и волноваться, заглядывая
в будущую перспективу своей домашней, мирной жизни, где будет сиять Ольга, — и все засияет около нее.
— Как же! К нынешнему дню и фрак нарочно заказывал. Ведь сегодня первое мая: с Горюновым едем
в Екатерингоф. Ах! Вы
не знаете! Горюнова Мишу произвели — вот мы сегодня и отличаемся, —
в восторге добавил Волков.
— Ольга!.. Вы… лучше всех женщин, вы первая женщина
в мире! — сказал он
в восторге и,
не помня себя, простер руки, наклонился к ней.
Но
не возмните
в восторге рассудка, что можете сокрушить корени страстей, что нужно быть совсем бесстрастну.
Отчаяние превратилося
в восторг, горесть
в восклицание, и опасно было, чтобы радостные телодвижения и плескания
не навлекли нам гибели скорее, нежели мы будем исторгнуты из опасности.
Когда кадриль кончилась, Сонечка сказала мне «merci» с таким милым выражением, как будто я действительно заслужил ее благодарность. Я был
в восторге,
не помнил себя от радости и сам
не мог узнать себя: откуда взялись у меня смелость, уверенность и даже дерзость? «Нет вещи, которая бы могла меня сконфузить! — думал я, беззаботно разгуливая по зале, — я готов на все!»
— Да, но сердце? Я вижу
в нем сердце отца, и с таким сердцем ребенок
не может быть дурен, — сказала графиня Лидия Ивановна с
восторгом.
Серые глава адвоката старались
не смеяться, но они прыгали от неудержимой радости, и Алексей Александрович видел, что тут была
не одна радость человека, получающего выгодный заказ, — тут было торжество и
восторг, был блеск, похожий на тот зловещий блеск, который он видал
в глазах жены.
Она краснела от волнения, когда он входил
в комнату, она
не могла удержать улыбку
восторга, когда он говорил ей приятное.
— О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и… я должен тебя огорчить…
не скучал о тебе,
не так, как твой муж. Но еще раз merci, мой друг, что подарила мне день. Наш милый самовар будет
в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну, за то что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе спрашивала. И знаешь, если я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо всем болит сердце. Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
Это говорилось с тем же удовольствием, с каким молодую женщину называют «madame» и по имени мужа. Неведовский делал вид, что он
не только равнодушен, но и презирает это звание, но очевидно было, что он счастлив и держит себя под уздцы, чтобы
не выразить
восторга,
не подобающего той новой, либеральной среде,
в которой все находились.
На углу он встретил спешившего ночного извозчика. На маленьких санках,
в бархатном салопе, повязанная платком, сидела Лизавета Петровна. «Слава Богу, слава Богу»! проговорил он, с
восторгом узнав ее, теперь имевшее особенно серьезное, даже строгое выражение, маленькое белокурое лицо.
Не приказывая останавливаться извозчику, он побежал назад рядом с нею.
«Вот оно!—с
восторгом думал он. — Тогда, когда я уже отчаивался и когда, казалось,
не будет конца, — вот оно! Она любит меня. Она признается
в этом».
Неведовскому переложили, как и было рассчитано, и он был губернским предводителем. Многие были веселы, многие были довольны, счастливы, многие
в восторге, многие недовольны и несчастливы. Губернский предводитель был
в отчаянии, которого он
не мог скрыть. Когда Неведовский пошел из залы, толпа окружила его и восторженно следовала за ним, так же как она следовала
в первый день за губернатором, открывшим выборы, и так же как она следовала за Снетковым, когда тот был выбран.
— Поверите ли, — продолжал он, — что, когда при мне Евгений Васильевич
в первый раз сказал, что
не должно признавать авторитетов, я почувствовал такой
восторг… словно прозрел! «Вот, — подумал я, — наконец нашел я человека!» Кстати, Евгений Васильевич, вам непременно надобно сходить к одной здешней даме, которая совершенно
в состоянии понять вас и для которой ваше посещение будет настоящим праздником; вы, я думаю, слыхали о ней?
— Да, — повторила Катя, и
в этот раз он ее понял. Он схватил ее большие прекрасные руки и, задыхаясь от
восторга, прижал их к своему сердцу. Он едва стоял на ногах и только твердил: «Катя, Катя…», а она как-то невинно заплакала, сама тихо смеясь своим слезам. Кто
не видал таких слез
в глазах любимого существа, тот еще
не испытал, до какой степени, замирая весь от благодарности и от стыда, может быть счастлив на земле человек.
Аркадий принялся говорить о «своем приятеле». Он говорил о нем так подробно и с таким
восторгом, что Одинцова обернулась к нему и внимательно на него посмотрела. Между тем мазурка приближалась к концу. Аркадию стало жалко расстаться с своей дамой: он так хорошо провел с ней около часа! Правда, он
в течение всего этого времени постоянно чувствовал, как будто она к нему снисходила, как будто ему следовало быть ей благодарным… но молодые сердца
не тяготятся этим чувством.
Я узнал ядовитые
восторги холодного отчаяния; я испытал, как сладко,
в течение целого утра,
не торопясь и лежа на своей постели, проклинать день и час своего рождения, — я
не мог смириться разом.
В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью
в *** губернии и
не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но
в уездах и деревнях общий
восторг, может быть, был еще сильнее. Появление
в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было
в его соседстве.
Никонова наклонила голову, а он принял это как знак согласия с ним. Самгин надеялся сказать ей нечто такое, что поразило бы ее своей силой, оригинальностью, вызвало бы
в женщине
восторг пред ним. Это, конечно, было необходимо, но
не удавалось. Однако он был уверен, что удастся, она уже нередко смотрела на него с удивлением, а он чувствовал ее все более необходимой.
Вином от нее
не пахло, только духами. Ее
восторг напомнил Климу ожесточение, с которым он думал о ней и о себе на концерте.
Восторг ее был неприятен. А она пересела на колени к нему, сняла очки и, бросив их на стол, заглянула
в глаза.
Не угашая
восторга, она рассказала, что
в петербургском университете организовалась группа студентов под лозунгом «Университет — для науки, долой политику».
Но минутами его уверенность
в конце тревожных событий исчезала, как луна
в облаках, он вспоминал «господ», которые с
восторгом поднимали «Дубинушку» над своими головами; явилась мысль, кого могут послать
в Государственную думу булочники, метавшие с крыши кирпичи
в казаков, этот рабочий народ, вывалившийся на улицы Москвы и никем
не руководимый, крестьяне, разрушающие помещичьи хозяйства?
Опускаясь на колени, он чувствовал, что способен так же бесстыдно зарыдать, как рыдал рядом с ним седоголовый человек
в темно-синем пальто. Необыкновенно трогательными казались ему царь и царица там, на балконе. Он вдруг ощутил уверенность, что этот маленький человечек, насыщенный, заряженный
восторгом людей, сейчас скажет им какие-то исторические, примиряющие всех со всеми, чудесные слова.
Не один он ждал этого; вокруг бормотали, покрикивали...
Клим
не мог представить его иначе, как у рояля, прикованным к нему, точно каторжник к тачке, которую он
не может сдвинуть с места. Ковыряя пальцами двуцветные кости клавиатуры, он извлекал из черного сооружения негромкие ноты, необыкновенные аккорды и, склонив набок голову, глубоко спрятанную
в плечи, скосив глаза, присматривался к звукам. Говорил он мало и только на две темы: с таинственным видом и тихим
восторгом о китайской гамме и жалобно, с огорчением о несовершенстве европейского уха.
Постепенно начиналась скептическая критика «значения личности
в процессе творчества истории», — критика, которая через десятки лет уступила место неумеренному
восторгу пред новым героем, «белокурой бестией» Фридриха Ницше. Люди быстро умнели и, соглашаясь с Спенсером, что «из свинцовых инстинктов
не выработаешь золотого поведения», сосредоточивали силы и таланты свои на «самопознании», на вопросах индивидуального бытия. Быстро подвигались к приятию лозунга «наше время —
не время широких задач».
Проводив Клима до его квартиры, она зашла к Безбедову пить чай. Племянник ухаживал за нею с бурным и почтительным
восторгом слуги, влюбленного
в хозяйку, счастливого тем, что она посетила его.
В этом суетливом
восторге Самгин чувствовал что-то фальшивое, а Марина добродушно высмеивала племянника, и было очень странно, что она, такая умная,
не замечает его неискренности.
Не нравилась ему игла Петропавловской крепости и ангел, пронзенный ею;
не нравилась потому, что об этой крепости говорили с почтительной ненавистью к ней, но порою
в ненависти звучало что-то похожее на зависть: студент Попов с
восторгом называл крепость...
Создавший себе
в семидесятых годах славу идеализацией крестьянства, этот литератор, хотя и
не ярко талантливый, возбуждал искреннейший
восторг читателей лиризмом своей любви и веры
в народ.
Самгин слушал, улыбаясь и
не находя нужным возражать Кумову. Он — пробовал и убедился, что это бесполезно: выслушав его доводы, Кумов продолжал говорить свое, как человек, несокрушимо верующий, что его истина — единственная. Он
не сердился,
не обижался, но иногда слова так опьяняли его, что он начинал говорить как-то судорожно и уже совершенно непонятно; указывая рукой
в окно, привстав, он говорил с
восторгом, похожим на страх...
Самгин сконфуженно вытер глаза, ускорил шаг и свернул
в одну из улиц Кунавина, сплошь занятую публичными домами. Почти
в каждом окне, чередуясь с трехцветными полосами флагов, торчали полуодетые женщины, показывая голые плечи, груди, цинически перекликаясь из окна
в окно. И, кроме флагов, все
в улице было так обычно, как будто ничего
не случилось, а царь и
восторг народа — сон.
Кулигин.
Восторг! А ты: «нешту!» Пригляделись вы, либо
не понимаете, какая красота
в природе разлита.
После обеда адмирал подал Кавадзи золотые часы; «к цепочке, которую вам сейчас подарили», — добавил он. Кавадзи был
в восторге: он еще и
в заседаниях как будто напрашивался на такой подарок и все показывал свои толстые, неуклюжие серебряные часы, каких у нас
не найдешь теперь даже у деревенского дьячка. Тсутсую подарили часы поменьше, тоже золотые, и два куска шелковой материи. Прочим двум по куску материи.
Они сознались
в этом на другой день, но тут
не показали, ни жестом, ни взглядом, удивления или
восторга.
Все были
в восторге, когда мы объявили, что покидаем Нагасаки; только Кичибе был ни скучнее, ни веселее других. Он переводил вопросы и ответы, сам ничего
не спрашивая и
не интересуясь ничем. Он как-то сказал на вопрос Посьета, почему он
не учится английскому языку, что жалеет, зачем выучился и по-голландски. «Отчего?» — «Я люблю, — говорит, — ничего
не делать, лежать на боку».
Между тем новый градоначальник оказался молчалив и угрюм. Он прискакал
в Глупов, как говорится, во все лопатки (время было такое, что нельзя было терять ни одной минуты) и едва вломился
в пределы городского выгона, как тут же, на самой границе, пересек уйму ямщиков. Но даже и это обстоятельство
не охладило
восторгов обывателей, потому что умы еще были полны воспоминаниями о недавних победах над турками, и все надеялись, что новый градоначальник во второй раз возьмет приступом крепость Хотин.
Тиранил же ужасно, обучая ее всяким штукам и наукам, и довел бедную собаку до того, что та выла без него, когда он отлучался
в классы, а когда приходил, визжала от
восторга, скакала как полоумная, служила, валилась на землю и притворялась мертвою и проч., словом, показывала все штуки, которым ее обучили, уже
не по требованию, а единственно от пылкости своих восторженных чувств и благодарного сердца.
— Ракитин этого
не поймет, — начал он весь как бы
в каком-то
восторге, — а ты, ты все поймешь.
Сам же Дмитрий Федорович, как показывал он тоже потом, «был как бы тоже совсем
не в себе, но
не пьян, а точно
в каком-то
восторге, очень рассеян, а
в то же время как будто и сосредоточен, точно об чем-то думал и добивался и решить
не мог.
Слушайте, Алексей Федорович, выслушайте-с, ведь уж теперь минута такая пришла-с, что надо выслушать, ибо вы даже и понять
не можете, что могут значить для меня теперь эти двести рублей, — продолжал бедняк, приходя постепенно
в какой-то беспорядочный, почти дикий
восторг.
— «Отец святой, это
не утешение! — восклицает отчаянный, — я был бы, напротив,
в восторге всю жизнь каждый день оставаться с носом, только бы он был у меня на надлежащем месте!» — «Сын мой, — вздыхает патер, — всех благ нельзя требовать разом, и это уже ропот на Провидение, которое даже и тут
не забыло вас; ибо если вы вопиете, как возопили сейчас, что с радостью готовы бы всю жизнь оставаться с носом, то и тут уже косвенно исполнено желание ваше: ибо, потеряв нос, вы тем самым все же как бы остались с носом…»
О, он плакал
в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны, и «
не стыдился исступления сего».
Он рассказал, но мы уже приводить рассказа
не будем. Рассказывал сухо, бегло. О
восторгах любви своей
не говорил вовсе. Рассказал, однако, как решимость застрелиться
в нем прошла, «ввиду новых фактов». Он рассказывал,
не мотивируя,
не вдаваясь
в подробности. Да и следователи
не очень его на этот раз беспокоили: ясно было, что и для них
не в том состоит теперь главный пункт.
Понимаешь ли ты, что от иного
восторга можно убить себя; но я
не закололся, а только поцеловал шпагу и вложил ее опять
в ножны, — о чем, впрочем, мог бы тебе и
не упоминать.
Так и
не поцеловала, так и убежала! — выкрикивал он
в болезненном каком-то
восторге —
в наглом
восторге можно бы тоже сказать, если бы
восторг этот
не был столь безыскусствен.